?
Психоневроз навязчивых состояний
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 7 most recent journal entries recorded in Ренат Гильфанов's LiveJournal:

Tuesday, June 2nd, 2009
1:37 pm
***
Сижу в кафе. Передо мной – кофе.
Столики, люди, прочий фон.
Сижу в черной куртке, как в душном кофре
потеющий саксофон.

Позвякивают ложки. На полках стоят тома.
Деревья в окне до неприличья раздеты.
А вокруг деревьев стоят дома,
похожие на газеты.

И тем, и другим придется однажды лечь.
Президенты нажмут на красные кнопки.
А потом их самих сомнут и сунут в большую печь
для растопки.
Wednesday, April 29th, 2009
3:35 pm
Стишок
Спектакль окончен. Клоун пудру стёр
и, взяв пальто, ушел в кабак с актрисой.
Но где-то есть ещё один актер,
он тенью притаился за кулисой.
Я пьесу написал. Возьми, прочти.
И, может, разберешься, в чем тут дело.
Я в этом новичок. Ну, да. Прости,
коль вышло пошло или неумело.
Разобранная сцена. Грязный пол.
Пустынный зал. Не сыгранная труппа.
Но лучше так, чем золотой обол
из пасти выковыривать у трупа.
Да, лучше так, чем в вареве идей,
две чёрных стрелки сталкивая лбами,
угрюмо пережёвывать людей,
в ночи, как рыба, шевеля губами.
Tuesday, November 28th, 2006
4:28 pm
стишок
***

Ох, эти поезда метро. Тысячи анаконд.
Наркота, вытекающая из разбитых ампул.
Накопительный фонд
сомнамбул.

Миллионы в день, убежав от быта,
в адское жерло шагают маршем.
Мясорубка небытия забита
человеческим фаршем.

Люди стоят и молчат, как травы.
Подвижные корни в земле отечества.
Как камни, выпавшие из оправы
человечества.

Люди стоят - напряженно, неловко,
сплошным частоколом сухой травы.
Поезд останавливается, но память об остановках
рассасывается, как швы.

Ничего не остается, кроме оглушающей немоты.
Толпы двойников на подземных стогнах.
Кроме раздробленной пустоты,
проносящейся в черных окнах.

Конечная… Снова… Дьявольские качели.
Мир – не красавец с журнальным лоском,
а вот этот стоглазый, удлиненный череп
со смятым мозгом.
Tuesday, October 3rd, 2006
5:36 pm
мракобесие
Так, излагаю сумбурно, с плеча. Смотрел вчера «Школу злословия». Слушая отца Ардова, поймал себя на том, что я Read more...Collapse )
Wednesday, December 21st, 2005
3:08 pm
ЗИМА В ПЕТЕРБУРГЕ
Уходит осень. Настает зима.
Уходит все, а то, что не уходит,
то в тайниках усталого ума
с зажженною свечой во мраке бродит...
Лежи себе в постели до утра
и слушай дождь. Когда тебе за сорок,
сказав «Пора… Да, кажется, пора»,
все чаще не находишь отговорок.
И сам себе напомнишь невзначай
героя пошловатой старой пьесы…
Чернильница. Перо. Остывший чай.
А между тем, подвинутые бесы,
поднаторев на бедных ямщиках,
уснувших на заснеженной дороге,
как кредиторы с закладной в руках,
в смущении толпятся на пороге.

Так, жизнь прожив и натянув чепец
на лысину, ложишься с мыслью тою,
что, суетно пробегав, под конец
приходится свыкаться с пустотою.
Что остается? Мыслью ворошить
в прорехах весь воспоминаний короб.
И так, по-стариковски, сторожить
покрытый снегом, мокрый, спящий город.

Час ночи. Мысли. Жесткая кровать.
(Да, право же, вдвоем здесь было б тесно.)
И в сумраке почти не разобрать,
что тут духовно, ну а что телесно.
В груди, как бес, клокочет желчный смех,
потом смолкает и твердит устало
про рай гастрономических утех,
про прелести, которых не хватало…
Густеет снег. Маячит храм в окне.
Как оттиск у судьбы на обороте...
(И что вообще есть наша жизнь, как не
автограф духа на открытке плоти?)
Но плоть не даст забыть себя. Изволь
ей подчиниться. Сдайся ли, борись ли…
И странно, как легко тупая боль
умеет обуздать движенье мысли.

Час ночи. Лампа. На столе – бардак.
Зловонные микстуры в рюмках узких.
И, взяв перо, он начинает так:
«Где соберутся двое-трое русских…»
Но, вздрогнув, устремляет взгляд во тьму,
туда, где за обвисшими плечами,
по признакам, известным лишь ему,
присутствие он чье-то замечает.
Кто там таится? Кто там?! Ангел, ты?
В неясные одежды ты рядишься.
Растерянно глядишь из темноты.
Стоишь за дверью и войти боишься?
Иль это тот, кто, продолжая спор,
ответа, словно милостыни просит,
а между тем, наточенный топор
над головою слабого заносит?
Но тщетно. Тихо. Муторно. Никак
во мраке не начаться разговору.
И никого там нету… Лишь сквозняк
рукой холодной выбирает штору.

Час ночи. За окном - собачий вой.
Да что там двое-трое, для острога
достаточно порой и одного.
Порою это даже слишком много.
Впиши в тетрадь, что в стонах проку нет,
как нет его в словесной круговерти,
и что бывает белым черный свет,
что ангел жизни - это ангел смерти,
что под ногами палая листва
в осенний воздух отдает броженьем,
и дым висит, как профиль Божества
добытого духовным напряженьем.

Ну вот, рассказ дописан до конца.
Скребет лопата. За окном светает.
Похожий в полутьме на мертвеца,
проспект черты живые обретает.
Повсюду снег. Зиме подходит грусть.
Летят снежинки… Преданность холопья
земле претит… Претит, но смирно пусть
лежит земля, глотая эти хлопья.
Monday, November 28th, 2005
6:13 pm
Monday, July 25th, 2005
2:49 pm
стишок
МУСУЛЬМАНИН

Когда дед мой с семейством и скарбом пришел с Востока,
лишь калека, кряхтя, удивился: «Да что ж вас столько
понаехало-то? Саранчой наводнили город!»
Дед пригладил рукав и ответил калеке: «Голод».

Что ж, живи он сейчас, мы бы с ним на скамейку сели б.
Он стянул бы чалму, почесал бы свой лысый череп,
посмотрел бы на дом, на деревья, на туч рванину,
поиграл бы бровями и гаркнул: «Не ешь свинину!»

Был бы этой свининой совет его ограничен.
Он бы встал и ушел, непонятен, но органичен
в своей злобе угрюмой, припадая в ходьбе на больную голень.
Я сидел бы и думал: «Так это и есть – мой корень?»

Ну, а я тогда кто? Лист засохший? Часть зыбкой кроны?
Непутевый наследник, из тех, кто лишен короны
за беспамятство? К предкам отчаянным дан нагрузкой,
татарчонок, бубнящий в углу "вы чего? я русский"...

Шесть утра. За окном одиноко скрипит телега.
Задыхаются ветви деревьев в объятьях снега.
Я не Джон, не Артур, и жена моя не миледи.
И живу я в краю, где под снегом храпят медведи.

После литра болгарской бурды в голове солянка.
Ну, а что, если вправду судьба моя – мусульманка?
Вот возьмет сейчас, боже, и глянет из-под хиджаба
ее потная рожа - страшней, чем грудная жаба.

«Нет для смертного трудных дел!», - так писал Гораций,
но свирепого гунна не примет семейство граций.
Твердо знаю лишь, что помру. Никуда не денусь.
Упаду на траву и в кафтан из земли оденусь.

Что натянут на желтое тело мне клиф и брюки,
что на тощую грудь мне положат худые руки.
Что лежать я в гробу буду чинно, спокойно, прямо.
И поправит мне челку на лбу пожелтевшем мама.

Я отчалю туда, где ступням не нужна опора.
И приятель-насмешник не вложит мне в рот обола.
И по мраку вокруг я пойму, что судьба – индейка,
что байде про Харона хароший цэна - копейка.

Если ж нет, я пешком перейду через эту жижу,
и в долине холодной умерших богов увижу…

Там лежит Аполлон, как дурак, прозевавший звуки,
с посиневшим лицом, беззащитно раскинув руки.
Рядом с ним – Купидон. А поодаль - Приап с весталкой,
не успевший ее осчастливить хорошей палкой.

Крест, распиленный на дрова. Рядом с ним – осина,
на которой болтался мудак, что стучал на Сына,
на которой он долго кончался с хрипатым плачем
и с торчащей из зада кишкой, как с хвостом собачьим.

Здесь Эвтерпа и Клио, там Гера, а тут - Фемида,
начиненная, словно горохом, свинцом шахида.
Там Хиронова туша, а рядом Геракл притерся
в виде голого, безголового полу-торса.

Я усядусь на камень. Все тихо, не слышно птички.
Зарифмую все это по скверной своей привычке.
А потом, побродив меж тел, натерпевшись страху,
упаду на колени и крикну: «Хвала Аллаху!»

21 февраля 2005
симптомы   About LiveJournal.com